Это началось, когда Артёму было три с половиной. Совсем кроха ещё. Он сидел на полу в своей комнате, разложил железную дорогу, и вдруг говорит: «Максим, дай мне синий вагон». Я замерла у двери с чашкой компота. Максим? Мы не знали никаких Максимов. Ни в саду, ни во дворе, ни у подруг — ни одного Максима.
— Сынок, ты с кем разговариваешь?
Он поднял на меня свои огромные серо-зелёные глаза, такие серьёзные, и сказал спокойно:
— С Максимом. Он мой друг.
Я улыбнулась. Ну, обычная детская выдумка. У меня в детстве был воображаемый котёнок Барсик, который спал на моей подушке. Я даже маму ругала, если она случайно садилась на то место. Поэтому я не стала драматизировать. Просто погладила Артёма по вихрастой голове:
— Ну, играйте, мальчики. Только компот потом выпей.
Честно, я забыла об этом Максиме через минуту. У меня работа, готовка, бесконечные стирки, развод с Артёмовым отцом был ещё слишком свежим — всё смешалось в какую-то жидкую кашу. Но Артём не забывал. Он начал упоминать Максима каждый день. «Максим сказал, что у меня классная машинка». «Максим боится темноты, как и я». «Мама, а можно Максим останется на ужин?»
В последний раз, когда он спросил про ужин, я вздохнула и сказала: «Артём, милый, я не могу накрыть тарелку для того, кого не вижу. Если твой друг захочет есть, пусть возьмёт печенье сам».
Артём обиделся. Сжал губы, ушёл в свою комнату и минут десять с кем-то шептался. Я приложила ухо к двери — слышала только его голос, как он говорит: «Не плачь, она просто не знает. Она добрая. Она разрешит».
Тогда во мне впервые шевельнулось что-то нехорошее. Не страх даже, а липкое, прохладное любопытство. Почему мой ребёнок утешает кого-то невидимого? Почему он говорит «она добрая, она разрешит» так, будто речь идёт не о печенье, а о чём-то гораздо большем?
Я решила подыграть. Сказала: «Ладно, Артём. Пусть Максим приходит в гости. Но я хочу его увидеть. Ты можешь его нарисовать?»
Ребёнок обрадовался, схватил цветные карандаши. И через пять минут протянул мне рисунок. Обычный мальчик: круглое лицо, чёлка, полосатая футболка, джинсы. Ничего страшного. Но потом я присмотрелась — у фигурки не было ног. Не то чтобы они обрывались, просто… карандаш не дорисовал. Артём объяснил: «Максим говорит, что ему не нужны ноги. Он и так везде успевает».
Я тогда подумала: дети и не такое придумывают.
Ключевой момент наступил через месяц. Мы перебирали старые вещи перед переездом в однушку — я не могла больше тянуть эту двушку с ипотекой. В шкафу на антресолях я нашла отцовский фотоаппарат «Зенит». Плёнка внутри ещё осталась. Мой папа, царствие небесное, обожал снимать всё подряд. Я решила отдать плёнку на проявку — из чистого ностальгического каприза.
Через три дня мне позвонили из фотосалона и сказали странным голосом: «Женщина, у вас на кадрах… ну, вы лучше придите сами».
Я пришла. Смотрю на снимки. Вот папа с мамой на даче — 1987 год. Вот моя бабушка в фартуке. Вот я маленькая, лет пяти, сижу на качелях. А на трёх кадрах — я же помню эти снимки — должны быть просто пустые комнаты. Папа часто щёлкал интерьеры, тренировался. Но на проявленных фотографиях… на них был мальчик.
Сначала я не узнала. Обычный мальчик, чёлка, полосатая футболка. Сидит на ковре в моей детской. Вот второй кадр — он стоит у окна, в том самом месте, где Артём сейчас ставит свои машинки. Третий — он смотрит прямо в объектив, и у него глаза не грустные и не злые. Просто очень внимательные. И без ног. На всех трёх кадрах его ноги обрывались чуть выше колена, будто на плёнке закончилось место.
Я чуть не выронила фотографии. Позвонила маме. Она тогда уже плохо слышала, но я прокричала: «Мама, кто этот мальчик на старых снимках? Почему я его не помню?»
Мама помолчала. А потом сказала такое, от чего у меня похолодели пальцы: «Ох, дочка… ты его не помнишь, потому что он умер за месяц до того, как ты его родила. У нас была двойня. Мальчик — Максим. Сердце не выдержало. Мы с папой решили тебе не говорить. Зачем ребёнку такая тяжесть? А на фотографиях… не знаю. Наверное, он всегда был рядом. Просто ты перестала его видеть, когда подросла».
Я положила трубку. Села на кухне, тупо глядя в стену. И тут в комнате у Артёма послышался смех — его звонкий, заливающийся, и чуть более низкий, второй. Я заглянула. Артём сидел на полу, обняв воздух. И говорил: «Максим, не уходи. Мама теперь тебя не выгонит. Она всё знает».
Я не выгнала. Я просто закрыла дверь и долго плакала в прихожей, уткнувшись в пуховик. Не от страха. От какой-то огромной, необъяснимой нежности к брату, которого у меня никогда не было. И от стыда за то, что все эти месяцы я называла его «воображаемым другом». Он был настоящим. Просто не для взрослых глаз.
Теперь Артёму семь. Он уже не говорит про Максима. Я спрашивала пару раз, он отмахивается: «Мам, я уже большой, у меня другие друзья». Но иногда, когда я прохожу мимо его комнаты поздно ночью, я вижу, как на ковре — ровно посередине — продавливается детская ямочка. Будто кто-то лёгкий присел на минутку. И мне становится спокойно. Значит, всё ещё рядом. Просто молчит. И следит, чтобы у его младшего брата всё было хорошо.
Понравилась история? Подписывайтесь на наш канал и добавляйте сайт в закладки! Делитесь своим мнением в комментариях.