Шепот за обоями: леденящая исповедь квартиры №40, где время остановилось в крови

Гнилой запах подъезда и иллюзия спокойствия

Подъезд дома номер двенадцать по улице Заводской дышал тяжелым, влажным воздухом, пропитанным запахом вареной капусты, кошачьей мочи и вековой пыли, въевшейся в поры бетонных стен. Это был запах застоявшейся жизни, где время казалось не линейным потоком, а густой, тягучей смолой, в которой вязли судьбы жильцов. Лампочка на лестничной клетке третьего этажа мигала с ритмом умирающего сердца, то заливая пространство болезненным желтым светом, то погружая его в кромешную тьму, полную шорохов и невидимых движений.

Именно здесь, в квартире номер сорок, жила Марья Ивановна. Для остальных жильцов она была просто «той тихой старушкой». Её существование было настолько незаметным, что иногда соседи забывали о её присутствии вовсе. Она не шумела, не ругалась с коммунальщиками, не выносила мусор в неположенное время. Её шаги были бесшумны, словно она ступала не по скрипучему паркету, а по вате. Дверь её квартиры, обитая когда-то дермантином цвета запекшейся крови, теперь покрытая слоем жирной копоти, всегда была закрыта. Но иногда, поздно ночью, когда весь дом погружался в тревожный сон, а за окнами выл ветер, гуляющий между панельными коробками, из-за двери доносился странный звук. Это был не плач и не молитва. Это был ритмичный, влажный чавкающий звук, будто кто-то перемешивал густое тесто или месил глину, смешанную с водой.

Алексей, молодой мужчина с уставшими глазами и вечной сигаретой в углу рта, жил в сорок первой, прямо через стенку. Он работал ночным охранником на складе и потому часто бодрствовал, когда другие спали. Стены в их доме были тонкими, как пергамент. Он слышал всё: как сосед сверху храпел, прерывисто захлебываясь собственной слюной, как жена соседа снизу тихо всхлипывала после очередного скандала с мужем-алкоголиком, как крысы скреблись в вентиляционных шахтах. Но звуки из сороковой квартиры были другими. Они не вписывались в привычную симфонию панельного убожества. В них была какая-то стерильная, хирургическая точность, пугающая в своей обыденности.

Однажды, в особенно душный вторник, когда гроза нависла над городом свинцовой тучей, Алексей возвращался домой раньше обычного. Лифт, как всегда, не работал, и он поднимался пешком, чувствуя, как липкий пот стекает по спине. На площадке третьего этажа воздух был гуще, чем обычно. Пахло чем-то сладковатым, приторным, напоминающим запах цветов на похоронах, смешанный с резким, химическим оттенком больничного спирта. Этот запах исходил из-под двери квартиры сорок. Алексей остановился, принюхиваясь. Его ноздри расширились, улавливая оттенки: увядшие розы, формалин и что-то еще... что-то мясное, сырое, но тщательно замаскированное ароматизаторами.

Дверь квартиры сорок была приоткрыта. Всего на пару сантиметров. Темная щель зияла, как глазница слепого великана. Алексей знал, что вмешиваться не стоит. Правила общежития в этом доме были просты: не видишь — не знаешь, не знаешь — живешь дольше. Но любопытство, эта древняя, разъедающая душу язва, заставило его замереть. Он прислушался. Тишина. Абсолютная, звенящая тишина, которая давила на барабанные перепонки сильнее любого шума. И вдруг, из глубины квартиры донесся голос. Голос Марьи Ивановны. Но это был не тот дрожащий старческий голосок, которым она здоровалась с ним в лифте. Это был низкий, бархатный, почти гипнотический шепот, полный странной, извращенной нежности.

«Тише, мой хороший, тише. Сейчас будет легче. Я сохраню тебя. Никто больше не причинит тебе боли. Я сделаю нас вечными».

Алексей почувствовал, как холодные мурашки пробежали по его позвоночнику, заставляя волосы на затылке встать дыбом. Он сделал шаг назад, и старый паркет предательски скрипнул под его ботинком. Звук разрезал тишину, как нож масло. Шепот внутри мгновенно оборвался. Наступила пауза, длившаяся целую вечность. Затем послышались быстрые, шаркающие шаги, удаляющиеся вглубь квартиры, и тяжелый щелчок замка. Дверь захлопнулась. Алексей стоял, прижавшись спиной к холодной стене, чувствуя, как сердце колотится в груди, словно птица в клетке. Запах стал невыносимым. Сладость цветов теперь казалась ему запахом разложения, скрытого под слоем лака. Он быстро открыл свою дверь, ворвался в прихожую и захлопнул её, задвинул все замки, хотя руки его дрожали так сильно, что ключ едва попадал в скважину. В ту ночь он не спал. Он сидел на кухне, слушая, как за стеной снова начинается тот самый влажный, чавкающий звук, но теперь к нему добавился новый оттенок — тихое, размеренное постукивание молоточка по кости.

Лабиринт из банок и пыльных воспоминаний

Прошла неделя. Алексей пытался убедить себя, что ему показалось. Стресс на работе, недосып, игра воображения. Но запах не исчезал. Он проникал сквозь щели в стенах, сквозь вентиляцию, оседая на шторах и одежде. Соседи тоже начали замечать неладное. Женщина из тридцать девятой, вечно пьяная Валентина, однажды остановила Алексея на лестнице. Её лицо, обычно распухшее от дешевого вина, было бледным и испуганным.

«Лешка, — прошептала она, хватая его за рукав грязной рукой. — Ты слышал? Вчера ночью... оттуда, от Марьиванны... крик был. Не человеческий. Как будто режут кого-то. А потом тишина. Такая тишина, что уши закладывает».

Алексей отдернул руку, стараясь не смотреть ей в глаза. «Тебе показалось, Валя. Выпей таблетку и ложись спать».

«Не показалось! — взвизгнула она, и в её глазах мелькнул настоящий, животный ужас. — И запах... Господи, какой запах. Как в морге, только слаще. Словно цветы на гроб положили».

Она убежала вниз, громко стуча каблуками, оставляя за собой шлейф перегара и страха. Алексей остался один на площадке. Свет опять мигал. В эти моменты темноты ему казалось, что дверь сороковой квартиры слегка подается внутрь, будто кто-то давит на неё изнутри, проверяя прочность замка.

Решение пришло само собой, созревшее в тревожном ожидании неизбежной беды. Нельзя было ждать полицию. В этом районе полиция появлялась редко, да и что они могли найти? Старушку, коллекционирующую банки с огурцами? Нужны были доказательства. Неопровержимые, вещественные доказательства того, что происходит за этой дверью.

В пятницу вечером, когда гроза наконец разразилась, заливая улицы потоками воды и оглушая раскатами грома, Алексей решился. Гром маскировал любые звуки. Он вышел на площадку, держа в руке фонарик и монтировку, которую взял из своего инструмента. Дверь сороковой квартиры была закрыта на все замки, но старый деревянный косяк вокруг неё сгнил от сырости еще лет десять назад. Алексей приложил ухо к двери. Тишина. Только шум дождя за окном и далекие раскаты грома.

Он вставил монтировку в щель между дверью и косяком и надавил. Дерево жалобно заскрипело, затем с треском лопнуло, обнажая ржавые гвозди. Дверь поддалась. Алексей толкнул её, и она бесшумно, словно смазанная маслом, отворилась внутрь.

Воздух, хлынувший из квартиры, сбил его с ног. Это была стена запаха. Густого, маслянистого, сладкого до тошноты. Запах сотен увядших роз, смешанных с едкой химией и тем первобытным запахом плоти, который невозможно спутать ни с чем другим. Алексей включил фонарик. Луч света выхватил из темноты прихожую. Обои, когда-то цветочные, теперь пожелтели и местами отвалились кусками, обнажая черный от плесени бетон. Но пол... Пол был идеально чистым. Он блестел, натертый до зеркального блеска каким-то воском.

Алексей сделал шаг внутрь. Его ботинки оставили грязные следы на этой стерильной поверхности. Он прошел в коридор. Стены коридора были увешаны фотографиями. Сотни фотографий. Черные рамки, старые снимки в пожелтевших рамках. Дети. Молодые женщины. Мужчины. Все они улыбались. Улыбки на фотографиях казались неестественно широкими, застывшими в вечном экстазе. Под каждой фотографией висела маленькая табличка с именем и датой. Даты были разными: 1985, 1992, 2003, 2015. Но всех их объединяло одно: рядом с датой рождения не было даты смерти. Вместо неё стояло одно слово: «Сохранен».

Сердце Алексея бешено колотилось. Он двинулся дальше, в глубину квартиры. Комнаты были заставлены шкафами. Но это были не обычные шкафы для одежды. Это были стеллажи, доверху забитые стеклянными банками. Огромными, трехлитровыми, пятилитровыми бутылями. Жидкость в них была мутной, янтарного цвета. Алексей подошел к ближайшей банке и посветил фонариком. Внутри плавало... что-то. Рука. Детская рука, маленькая, с пухлыми пальчиками. Кожа была бледной, почти прозрачной, но удивительно целостной. Никаких признаков разложения. Только легкая сморщенность, как у фрукта, долго лежавшего в сиропе.

Алексей отшатнулся, едва не выронив фонарик. Желудок свело спазмом. Он повернулся к другой банке. Там была голова. Голова молодой девушки с длинными светлыми волосами, аккуратно уложенными вокруг лица. Глаза были открыты. Они смотрели прямо на него, стеклянные, пустые, но в них сохранялось какое-то странное выражение надежды. На шее виднелся аккуратный, хирургически точный разрез, зашитый черной нитью.

«Красота, не правда ли?»

Голос прозвучал прямо за его спиной. Алексей вздрогнул и резко развернулся. Марья Ивановна стояла в дверном проеме гостиной. Она выглядела иначе, чем обычно. На ней было надето длинное, белое платье, напоминающее халат патологоанатома, но с кружевным воротником. Её седые волосы были собраны в строгий пучок. Лицо... Лицо было удивительно молодым для её возраста. Морщины разгладились, кожа сияла здоровым румянцем, глаза горели лихорадочным блеском. В руках она держала большой, остро отточенный нож с костяной ручкой. Лезвие ножа тускло поблескивало в свете фонарика, на нем виднелись капли какой-то красноватой жидкости.

— Вы... вы монстр, — прохрипел Алексей, пятясь назад. Его спина уперлась в холодное стекло очередной банки.

Марья Ивановна рассмеялась. Это был звук, похожий на треск ломающегося стекла.

— Монстр? О нет, Алешенька. Монстры — это они. Те, кто снаружи. Те, кто стареет, гниет, забывает, предает. Время — вот настоящий монстр. Оно пожирает всё самое прекрасное. Морщины, дряблая кожа, забытые мечты... Я лишь спаситель. Я дарую вечность. Посмотри на них. — Она широко повела рукой, указывая на стеллажи. — Они никогда не состарятся. Они никогда не узнают боли утраты. Они идеальны.

— Это люди! — крикнул Алексей, и его голос сорвался на фальцет. — Вы убили их!

— Убила? — старушка покачала головой с искренним сожалением. — Нет, я освободила их от бренной оболочки. Я сохранила суть. Их красота теперь принадлежит мне. И скоро... — её взгляд скользнул по фигуре Алексея, оценивающе, как мясник смотрит на тушу. — Скоро у меня появится новый экспонат. Такой молодой, такой полный жизни. Твоя кожа, Алешенька, будет выглядеть великолепно в банке. Особенно глаза. В них столько страха. Страх консервирует душу лучше любого формалина.

Ритуал сохранения и цена вечности

Марья Ивановна сделала шаг вперед. Её движения были плавными, почти танцевальными, несмотря на возраст. Она не хромала, не сутулилась. В этом помещении, пропитанном смертью, она расцветала.

— Знаешь, почему я выбрала именно этот дом? — спросила она, продолжая медленно приближаться. Нож в её руке казался продолжением пальца. — Потому что здесь никто не замечает исчезновений. Люди приходят и уходят, как тени. Никто не спросит, куда делся студент из пятьдесят второй в девяносто восьмом. Никто не вспомнит про девочку-подростка, которая перестала ходить в школу в две тысячи пятом. Они просто становятся частью истории этого дома. Частью моей коллекции.

Алексей лихорадочно оглядывался в поисках оружия, выхода, чего угодно. Окна были заколочены досками и заклеены черной бумагой. Дверь, через которую он вошел, теперь казалась за милю от него. Марья Ивановна преграждала путь.

— Не бойся, — прошептала она, и в её голосе звучала такая искренняя, безумная любовь, что Алексея передернуло. — Это не больно. Я использую специальный состав. Секретный рецепт, который я совершенствовала сорок лет. Сначала ты уснешь. Увидишь самые красивые сны. А потом... потом ты станешь частью вечности. Мы будем вместе, Алешенька. Я буду разговаривать с тобой, протирать твою банку, рассказывать новости. Ты никогда не будешь одинок.

Она рванулась вперед с неожиданной для старухи скоростью. Лезвие сверкнуло. Алексей инстинктивно выбросил руку вперед, защищая лицо. Фонарик выпал из рук и покатился по полу, луч света заплясал по стенам, выхватывая искаженные тени банок, создавая иллюзию движущихся фигур. Нож чиркнул по рукаву куртки, разрезая ткань и оставляя тонкую царапину на коже. Кровь выступила мгновенно, яркая, алая капля упала на белый халат старухи.

Марья Ивановна замерла. Она посмотрела на каплю крови, затем перевела взгляд на Алексея. В её глазах вспыхнула ярость.

— Ты пачкаешь мою одежду! — взвизгнула она, и её лицо исказилось, превращаясь в маску ненависти. — Ты неблагодарный! Я предлагаю тебе рай, а ты сопротивляешься! Ты хочешь гнить? Хочешь, чтобы твое тело съели черви, чтобы твоя память стерлась?

Она замахнулась снова, целясь в горло. Алексей отпрыгнул в сторону, споткнулся о выступ плинтуса и упал. Больно ударился плечом о пол. В нос ударил запах пыли и старой древесины. Марья Ивановна нависла над ним, занеся нож для финального удара. Её дыхание было горячим и пахло мятой и гнилью.

— Спокойной ночи, Алешенька, — прошептала она, и в этот момент её лицо стало прекрасным и ужасным одновременно.

Но судьба, или случай, или просто ветхий дом решили иначе. Громовой раскат, на этот раз оглушительно близкий, прогремел прямо над крышей. Дом содрогнулся. Старая люстра в коридоре, державшаяся на честном слове, не выдержала вибрации и рухнула вниз. Тяжелый хрустальный светильник упал точно между Алексеем и старухой, разбившись вдребезги. Осколки разлетелись во все стороны, один из них больно полоснул Марью Ивановну по щеке.

Старуха взвыла, схватившись за лицо. Кровь, темная и густая, потекла по её пальцам. Она отшатнулась, дезориентированная.

— Мои глаза! Моя красота! — закричала она, и в этом крике было столько отчаяния, что Алексей на мгновение забыл о страхе.

Он воспользовался этим мгновением. Перекатившись, он схватил тяжелый обломок хрусталя и с силой ударил им старуху по руке, выбивая нож. Нож со звоном отлетел в сторону. Алексей вскочил на ноги, игнорируя боль в ушибленном боку.

— Ты сумасшедшая! — крикнул он и бросился к выходу.

Марья Ивановна, держащаяся за окровавленную щеку, попыталась преградить ему путь, но её движения стали судорожными, некоординированными.

— Ты не уйдешь! — вопила она. — Они не отпустят тебя! Мои дети! Мои любимые дети!

Она махнула рукой в сторону стеллажей, и в свете мерцающей лампы Алексею показалось, что лица в банках действительно повернулись в его сторону. Что сотни стеклянных глаз следят за ним с осуждением и завистью. Но это было лишь игрой больного разума, порожденной ужасом ситуации.

Алексей вылетел в прихожую, затем в подъезд. Холодный воздух лестничной клетки обжег легкие. Он бежал вниз, перепрыгивая через ступеньки, не чувствуя ног. За спиной, из квартиры сорок, доносился вой. Не человеческий, а звериный, полный боли и безумия. Вой, переходящий в истерический смех.

— Я найду тебя! — несся эхом по лестнице. — Я сохраню тебя! Даже если придется собрать тебя по кусочкам!

Алексей выскочил на улицу, под проливной дождь. Вода мгновенно промочила его до нитки, смывая пот и кровь, но не смывая ужас, въевшийся в душу. Он бежал по двору, не разбирая дороги, пока не оказался на главной улице, где горели фонари и проезжали редкие машины. Только увидев фары такси, он остановился, хватая ртом воздух, согнувшись пополам.

Эхо в пустоте и незавершенный финал

Полиция приехала через час. Алексей сидел на скамейке у подъезда, закутанный в одеяло, которое ему дала какая-то сердобольная соседка. Он дрожал всем телом, хотя на улице было тепло. Следователь, тучный мужчина с усталым лицом, задавал вопросы, но они казались Алексею бессмысленными, доносящимися из другого мира.

— Вы говорите, там были тела? В банках? — переспрашивал следователь, делая пометки в блокноте.

— Да! Сотни! — кричал Алексей, срывая голос. — Руки, головы, органы! Всё в формалине! Она убивала их десятилетиями!

Следователь вздохнул и кивнул двум оперативникам. Те поднялись в квартиру сорок. Прошло десять минут. Двадцать. Тридцать. Алексей напряженно смотрел на темный проем подъезда. Наконец, оперативники спустились. Их лица были непроницаемыми. Один из них покачал головой, глядя на следователя.

— Товарищ майор, там ничего нет, — сказал он тихо, но в тишине ночи слова прозвучали как выстрел.

— Как нет? — Алексей вскочил, одеяло соскользнуло с его плеч. — Я видел! Я своими глазами видел! Там стеллажи, банки, фотографии!

Оперативник подошел к нему, глядя с сожалением.

— Гражданин, квартира пустая. Там старая мебель, куча хлама, пыль. Никаких стеллажей. Никаких банок. Пахнет... ну, старостью, сыростью. Может, у вас галлюцинации? Стресс, переутомление?

Алексей остолбенел.

— Это невозможно! Она напала на меня! Она резала меня ножом! Посмотрите на мою руку!

Он протянул руку. Царапина была на месте, кровь уже засохла. Но следователь лишь пожал плечами.

— Поранились, когда убегали, возможно. А старушка... Марья Ивановна... Она живет одна уже двадцать лет. Соседи говорят, что она вполне адекватна. Ну, немного странная, любит цветы. Но чтобы убийства...

— Она сбежала! — закричал Алексей. — Она успела всё убрать! Пока я бегал за полицией!

— Убрать сотни банок с жидкостью и телами за сорок минут? — скептически спросил следователь. — Гражданин, успокойтесь. Мы проверим квартиру, проведем экспертизу. Если там что-то было, мы найдем следы. Но сейчас там чисто.

Алексея отвезли в участок, опросили, взяли показания и отпустили, посоветовав обратиться к врачу. «Нервное истощение», — написал врач в справке.

На следующее утро Алексей вернулся домой. Дверь квартиры сорок была закрыта. На ней висел новый, блестящий замок. Из-за двери не доносилось никаких звуков. Ни чавканья, ни шепота. Только тишина. Но запах... Запах все еще витал на площадке. Слабый, едва уловимый, но он был. Запах увядших роз и формалина.

Алексей зашел к себе, закрылся и сел на пол. Он чувствовал, что сходит с ума. Или мир сошел с ума. Он достал телефон и набрал номер знакомого журналиста. Нужно было рассказать миру. Но что он скажет? Что полиция ничего не нашла? Что его сочтут сумасшедшим?

Вечером, когда стемнело, Алексей снова услышал звук. Тихий, ритмичный стук. Тук-тук-тук. Будто кто-то стучал молоточком изнутри стены. Он прижался ухом к обоям. Стук стал отчетливее. И вместе с ним донесся шепот. Тот самый, бархатный, гипнотический голос Марьи Ивановны.

«Алешенька... я же говорила. Ты никуда не денешься. Стены тонкие. Я всегда рядом. Я просто переставила экспонаты. В более надежное место. В стены. В пол. В тебя...»

Алексей отпрянул от стены, зажав уши руками. Но голос звучал не снаружи. Он звучал внутри его головы. Четко, ясно, без помех.

«Ты думаешь, почему полиция ничего не нашла? Потому что они слепы. Они видят только то, что я позволяю им видеть. А ты... ты особенный. Ты видел истину. И теперь истина стала частью тебя».

Алексей посмотрел на свою руку. Царапина, полученная той ночью, начала меняться. Края раны побледнели, кожа вокруг стала гладкой, восковой, словно законсервированной. Он провел пальцем по ране. Она не болела. Она не чувствовалась. Она была просто картинкой на коже.

В зеркале в прихожей он увидел свое отражение. Но глаза... В его глазах отражался не страх. Там было спокойствие. Пугающее, мертвое спокойствие. И в глубине зрачков, если присмотреться очень внимательно, можно было заметить крошечные, застывшие фигурки людей в банках.

Стук в стене прекратился. Воцарилась тишина. Но это была не обычная тишина пустой квартиры. Это была тишина музея, где экспонаты ждут своих посетителей. Алексей медленно подошел к окну. На улице шел дождь. В окне соседнего дома горел свет. Там жили люди. Обычные люди. Они старели, болели, любили, страдали. Они были смертны.

Алексей улыбнулся. Его улыбка была широкой, неестественной, застывшей. Точно такой же, как на фотографиях в рамочках в квартире сорок.

— Вечность, — прошептал он, и его голос звучал теперь точно так же, как голос Марьи Ивановны. Бархатно, мягко, безэмоционально. — Вечность прекрасна.

Он повернулся и пошел на кухню. Нужно было заварить чай. И приготовить новую банку. Чистую, большую, трехлитровую. На всякий случай. Вдруг кто-то еще захочет стать красивым. Вдруг кто-то еще устанет от времени.

За стеной снова начался влажный, чавкающий звук. Но теперь Алексей знал, что это не звук приготовления пищи. Это звук творчества. Звук создания шедевра. И он был частью этого шедевра. Он подошел к стене и положил на неё ладонь.

— Я слушаю, бабушка, — сказал он в пустоту. — Я готов.

Свет в комнате мигнул и погас. В темноте зажглись сотни маленьких огоньков. Это не были фонарики или свечи. Это глаза. Сотни глаз из банок, выставленных теперь прямо у него в комнате, хотя он не помнил, как их туда принес. Они смотрели на него с любовью. С собственнической, удушающей любовью.

Алексей сел в кресло. Он закрыл глаза и стал ждать. Ждать, когда придет Она. Когда завершится ритуал. Когда он станет идеальным. За окном продолжал идти дождь, смывая грязь с города, но не смывая греха, въевшегося в бетонные стены дома номер двенадцать. Тайна квартиры сорок не была раскрыта. Она просто сменила владельца. И расширила свою коллекцию.

В подъезде, на третьем этаже, лампочка окончательно перегорела. Теперь там была только тьма. Но в этой тьме кто-то ходил. Кто-то шаркал ногами. Кто-то напевал тихую колыбельную. И кто-то нес новую, большую банку. Пустую. Ждущую своего часа.

Жизнь в доме продолжалась. Соседи ругались, дети плакали, старики умирали. Но никто, кроме Алексея, не знал, что смерть — это не конец. Что смерть — это лишь начало настоящей жизни. Жизни в стекле. Жизни в вечности. Жизни в коллекции Марьи Ивановны.

Алексей открыл глаза. В темноте его зрачки светились слабым, зеленоватым светом, как светятся глаза животных в ночи. Или как светится жидкость в старых, забытых банках на нижней полке самого дальнего шкафа. Он встал и подошел к двери. Открыл её. Вышел на площадку. Постучал в дверь сороковой квартиры.

— Бабушка, — позвал он тихо. — Я пришел. Открой. Я хочу остаться навсегда.

Дверь бесшумно отворилась. Из темноты пахнуло розами и формалином. И теплом. Уютным, домашним теплом могилы. Алексей шагнул внутрь. Дверь захлопнулась. Щелкнул замок. И в доме воцарилась идеальная, абсолютная тишина. Тишина вечности.

Только где-то далеко, в глубине квартиры, начался новый звук. Ритмичный, влажный, чавкающий. Звук любви. Звук сохранения. Звук безумия, ставшего нормой. И этот звук будет длиться вечно. Пока стоит этот дом. Пока живут люди. Пока существует время, которое так боялась Марья Ивановна. Но которое она, в конечном итоге, победила. Ценой сотен жизней. Ценой одной души. Ценой здравого смысла.

История заканчивается здесь. Но коллекция растет. Прислушайтесь сегодня ночью. Если вы живете в старом доме, если стены тонкие, если пахнет цветами... Возможно, вы следующий экспонат. Возможно, ваша вечность уже ждет вас за следующей дверью. Не оборачивайтесь. Просто идите. В темноту. В красоту. В банку.

Понравилась история? Подписывайтесь на наш канал и добавляйте сайт в закладки! Делитесь своим мнением в комментариях.